215. Матисс - Камуэну.

[Париж, осень 1914 г.
Написано в метро]

Дорогой Камуэн, Если бы я не потерял твой подарок, вечное перо, ты получил бы письмо по приезде или вскоре после него. Я потерял ручку в первый же день, как я ее взял с собой, — я засунул ее в карман недостаточно глубоко. Пишу тебе новой ручкой, я купил очень похожую на твою, чтобы не думать о потере; я все это тебе говорю, чтобы показать свое твердое намерение писать тебе часто. Я пишу тебе в метро на линии Нор-Зюд, между станциями «Мартир» и «Порт-де-Версаль», и если у меня странный почерк, в этом виноваты толчки вагона.

Значит, ты в больнице, бедняга1. Желаю, чтобы тебе было хорошо, ведь желать, чтобы ты поскорее выписался, — неразумно.

Пятница. Я продолжаю свое письмо через два дня, за это время я получил письмо от Пюи, его отправляют на фронт. Им сказали, что они едут в район между Аррасом и Альбером. Пюи думает, что в Кольмар... Он понимает, что только полковник в курсе их назначения и того, каким путем они туда поедут. Его письмо очень остроумное, но очень грустное. Это понятно. Я твердо уповаю на его благополучное возвращение, хотя при его слабом здоровье ему могут быть опасны зимние холода.

Но будет ли действительно зимняя кампания? Газеты пишут сегодня, что немцы заигрывают с Америкой, рассчитывая на ее посредничество, чтобы заключить мир как можно скорее. Они еще пишут, что Болгария может вступить в войну. Сербы дадут им удовлетворение. В таком случае мир будет еще нужнее немцам, хотелось бы, чтобы уже все выяснилось.

Мой брат пишет мне, что уже вернули двух немцев на родину. Почему? Что с моей матерью2, которой три года тому назад после сердечного приступа врачи давали один или два года жизни? Ты видишь, старина, что война ужасна для всех. Утешайся, думая, что есть люди, кому приходится еще хуже, чем нам! А деловые люди, владельцы больших предприятий, которым продолжение войны несет разорение? Многие уже обанкротились, это говорят мои соседи по метро, потому что я опять пишу в метро.

Впрочем, я не очень-то жалею этих деловых людей, они сами не жалеют других в мирное время. Я продолжаю работать и немало продвинул свою картину. Она теперь гораздо определеннее, чем в тот момент, когда ты ее видел. Она навела меня на размышления из-за ее близости со второй картиной Сера, которую мне одолжил Фенеон3. Но это уже не раз бывало, что мысли, казавшиеся мне очень важными, сменялись другими мыслями, не принеся мне того просветления, которого я ожидал; так что я теперь уже не верю, что можно так легко «спастись», как верил 10 лет тому назад. Но дело понемногу двигается. Теперь я знаю лучше, что я из себя представляю. Я знаю, что Сера — полная противоположность романтику, а что я — наполовину романтик, наполовину рационалист, и от этого во мне происходит борьба, из которой я выхожу иногда победителем, но запыхавшись (вот остановка «Мадлен», я допишу потом).

Воскресенье, 2 часа утра (в постели). Я ушел в пятницу от Бернхеймов с новым Сера под мышкой. Это реплика его маленькой работы, что ты видел у меня, но более сильная, более определенная, более красочная, кроме того, вверху и внизу картины — темно-синие полосы, покрытые лиловыми точками; эти полосы служат обрамлением, вернее, репуссуаром, — по-моему, это точное определение. И в этом смысл написанных рам у Сера. Старые мастера добивались того же своими первыми планами.

Это очень красивая маленькая картина, очень красочная, самая красочная из всех работ Сера. Она висит у меня на стене рядом с той работой Сера, которую Фенеон одолжил мне еще раньше и о которой я тебе, кажется, уже говорил. Рядом с ними — фото с Делакруа («Борьба ангела с Иаковом» из Сен-Сюльпис4). Я высоко ставлю эту композицию из-за полноты жизни в ней; затем висят «Персики» Сезанна и литография его же композиции. Я размышляю об этих картинах, и Сера остается великим. Маргерит5 предпочитает Делакруа, она ценит его выше, потому что он изображает духовную жизнь. Его композиция творческая, целиком из воображения, тогда как Сера больше пользуется научно организованной материей и воспроизводит и представляет нам реальность предметов, построенную научными средствами, а не обозначает предметы идущими от чувства знаками. В работах Сера есть что-то неподвижное, стабильное, потому что их композиция — результат не работы воображения, а сопоставление ряда предметов, но этот барьер надо перейти, тогда почувствуешь мягкий и чистый окрашенный свет и испытаешь самое высокое наслаждение.

А воображение Делакруа направлено на сюжет и, как ни досадно, передает анекдотичное событие. Рембрандт в таких случаях — возвышен. Это слово никогда не приходит мне на ум перед картиной Делакруа, меня это смущает и немного разочаровывает.

Я доволен своей картиной, о которой я вспоминаю среди этих рассуждений. Что это у меня, снисходительность или ослепление?

Мои мозги сейчас не на месте, иначе я не имел бы удовольствия беседовать с тобой, спал бы. Всему можно найти компенсацию. К счастью, у меня вчера, в субботу, была сильная мигрень, а перед этим я уже плохо спал в пятницу ночью. Я поехал наудачу в Париж, думая встретить Марке на набережной6. Накануне я звонил его квартирному хозяину, и тот сказал мне, что Марке должен быть в городе. Но консьержка его вчера не видела. Где он шатается? Не найдя его, я отправился бродить по улицам и в конце концов очутился у Медицинского института и уселся напротив памятника Брока (измеряющего череп)7, тут я вспомнил о Террюсе и что я не писал ему уже год, и благодаря моему сто раз благословенному вечному перу я написал ему 13 страничек из этого блокнота и опустил письмо в ящик, что я не всегда делаю. Я опять чувствую себя плохо, вспоминая этот час перед статуей Брока, державшего, как мне казалось, мой собственный череп, разрывавшийся от мигрени, едва сдерживаемой болеутоляющими средствами. Самое правильное — это закончить здесь мое письмо, я хотел бы, чтобы оно давно уже было у тебя в руках, хотя совсем не потому, что в нем содержится что-нибудь важное, это просто весточка из Парижа. Я хотел написать тебе как можно раньше, чтобы немного развлечь тебя, но, наверное, деятельная жизнь уже вернула тебе бодрость.

Дружище, я заклею конверт не читая, а то я, наверное, не пошлю письмо. Прими его как свидетельство дружбы, оно тебе покажет, что если я не пишу друзьям так часто, как надо было бы, то, значит, я действительно не могу. Передаю тебе привет от всех нас, мы часто говорим о тебе.

Преданный Тебе А. Матисс


1Камуэн в это время был болен дизентерией и лежал в госпитале в Дижоне (см.: Giraudy. Р. 17. Note 80).
2 По свидетельству Г. Стайн, семья Матисса вела тогда довольно беспокойное существование: «Семья Матисса жила тогда еще в Кламаре (Исси), она чувствовала себя одинокой; семья родителей Матисса в Сен-Кантен находилась по ту сторону линии фронта с немцами, брат Матисса был взят заложником» (см.: Giraudy. Р. 17. Note 81).
3 В это время Матисс работал над «Портретом Ивонны Ландсберг» (1914, Филадельфия, Музей изящных искусств), над пейзажами с видом на Собор Парижской Богоматери («Собор Парижской Богоматери», Солер, собр. мадам Гертруды Дюби-Мюллер; «Вид Собора Парижской Богоматери», частное собр.). Возможно, речь идет об одной из упомянутых картин. Фенеон, Феликс (1861—1944) — художественный критик, друг Сера, теоретик неоимпрессионизма, одолжил Матиссу картину Сера.
4 Имеется в виду «Борьба ангела с Иаковом» в капелле церкви Сен-Сюльпис в Париже.
5 Маргерит — дочь художника, впоследствии жена Ж. Дютюи.
6 Как и А. Матисс, А. Марке жил на набережной Сен-Мишель, 19 (с 1908 до 1931 г.).
7 Речь идет о памятнике Полю Брока (1824—1880), известному французскому анатому и антропологу.

Вернуться к списку писем по адресатам

Вернуться к списку писем по датам


Манильская шаль. 1911. Холст, масло. Музей искусства, Базель, Швейцария

Красные рыбки. 1911. Холст, масло. Музей Изобразительных Искусств им. А.С.Пушкина, Москва, Россия

Цветы и керамическая тарелка. 1911. Холст, масло. Городской институт искусств, городская галерея, Франкфурт на Майне, Германия



 
Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Анри Матисс. Сайт художника.